Наши колумнисты

Все / Алексей Шевцов / Дмитрий Ойнас / Екатерина Закаменная / Михаил Тимофеев / Наталья Мизонова / Павел Травкин / Ян Бруштейн

Наталья Мизонова

Урожденная плесянка, профессор, академик Национальной академии индустрии моды и Международной академии системных исследований, заслуженный работник культуры РФ, член Союза художников и Союза дизайнеров РФ.

Люстры

Люстры
28.08.2014

В тихом послевоенном Плёсе все постепенно приходили в себя. Наши мамы и папы недолго пожили около своих родителей. Многих из них послали восстанавливать разрушенные большие города, а внуки, которых там было негде устроить, остались с бабушкой. Не знаю, как эта хрупкая седая женщина смогла управиться с шестью внучатами в доме без водопровода, газа и канализации. Наверное, благодаря железному характеру и стойкости русских женщин.

Все вопросы она решала сама. Одежду перешивала младшим из обносков старших. В сундуке в чулане лежали ее дореволюционные платья, но их использовать она не могла: тонкий шелк бутылочного цвета никак не соответствовал штанам и ковбойкам, в которых ходили наши мальчишки. Они все родились в 1941-м, были ровесниками и ревниво следили, кто из них как одет, и не в бабьи ли тряпки их вырядила бабушка. Детей она мыла в печке – дёшево и сердито. Добавила к дому огород, где росли самые необходимые ягоды и овощи – огурцы, лук, морковь, вишня и смородина. Поскольку бабушка не получала от детей почти никаких денег, она завела кур. Всё лето часть яиц варилась в самоваре на завтрак, а часть откладывалась в большую бельевую корзину на зиму. Варка в самоваре вносила в нашу жизнь разнообразие и неожиданность, потому что никто не знал, какое яичко кому достанется: совсем вкрутую или в полную смятку.

Других развлечений было мало. Из игрушек был один на всех деревянный автобус, вырезанный из бруска с нарисованными на нём окнами и смотрящими из них зайцами. Да и этот автобус отобрали, после того как я по неожиданной для меня самой причине размахнулась и стукнула этим автобусом по кудрявой голове своего двоюродного брата. Мне было три года, ему пять, и мы оба ничего не поняли, но громко вместе заревели, поскольку из Валькиной ранки потекла кровь. Бабушка осмотрела Валькину голову, нашлепала обоих и спрятала автобус навсегда.

Некоторых детей на зиму отвозили с собой родители, а некоторые даже пошли в Плёсе в школу. Пашкина мама, тётя Лиза жила и работала недалеко. Но она была серьезным начальником в области, вернее, в районе образования, и времени у неё на воспитание малолетнего сына не было. Потому двух дочек она забрала к себе, а Пашку оставила до кучи бабушке.

Этот Пашка был персоной удивительной. Хотя бы уже потому, что он был огненно-рыжий, в деда. Бабушка и покойного деда, и Пашку называла рыжим чёртом. К обоим она была не совсем справедлива. По крайней мере, Пашка был больше похож на светлого отрока, чем на чертёнка. Он был романтик. Свято верил в светлое будущее, рыдал, выйдя из кино, если там погибал герой. Он всегда надеялся на чудо, на судьбу Емели и Ивана-дурака. Играя в карты, он свято верил, что ему придет туз, даже если все четыре туза уже вышли. До слез верил, что туз придет, кричал на всех, не хотел считаться с реальностью и всегда проигрывал.

Пашка хорошо пел. На семейных праздниках его одевали в белую рубашечку, ставили на стул, и он серьёзно исполнял взрослые лирические песни про любовь. Его мама смотрела на него счастливыми глазами и почти верила, что для Павлика пятый туз в колоде припасен.

Жизнь у тёти Лизы была тяжёлой. Её мужа, весёлого и любимого всеми директора школы, в начале войны забрали не на фронт, а в лагерь для политических. Он написал оттуда в Плёс её матери, что произошла ошибка, скоро всё разъяснится и просил семью поберечь Лизу. На этом все связи с ним прекратились. Тётя Лиза в суматохе бомбёжек, блокады и эвакуации не сказала где положено, куда попал её муж, но где-то сказала, что он – без вести пропавший. Детей у неё было трое. За пропавших без вести в Ленинграде давали, хоть и очень маленький, но паек. Потом её с детьми вывезли по Ладоге на большую землю, и они приехали в Плёс. Средняя, Света, потом почти год постоянно спрашивала у всех: «А когда мы будем кушать?» Писем от мужа по-прежнему не было. Тетя Лиза поддерживала миф о без вести пропавшем и жила в постоянном страхе, что обман раскроется. Она так и прожила до самой своей кончины. Когда-то в школе, где она исключительно хорошо училась, ей пророчили блестящее будущее, несмотря на её вежливость и скромность. Не сбылось.

Именно политически грамотная тётя Лиза привезла в наш плёсский дом репродукцию с картины «Сталин и члены политбюро у карты страны». Может, они в то время назывались как-то по-другому, но были кем-то вроде этого. В центре стоял сам Сталин, указывая на что-то важное на карте, разложенной на большущем столе, а остальные почтительно стояли вокруг. Карта была освещена, а фон и стены были темные. Совещание, по замыслу автора проходило вечером, и потому задний план уходил в полумрак.

Бабушка, относящаяся ко всем действиям тёти Лизы критически, спросила, зачем нам такая картина. Но тётя Лиза тихим голосом сказала, что на картине изображён сам Иосиф Виссарионович и всё правительство, и бабушка смирилась. Повесили картину у двери, почти в центре комнаты.

Между прочим, после смерти Сталина пошла череда разоблачений всех его соратников, изображённых на картине. Тётя Лиза приезжала и аккуратно заклеивала черным квадратиком, вырезанным из журнала «Огонек», лицо потерявшего доверие народа члена правительства. Иногда приходилось заклеивать сразу несколько лиц. Однажды бабушка сказала ей, что, мол, всё она, Лизавета, делает не так. Мол, на её картине остался один Сталин и непонятно, кому он тут объясняет. За такую картину как раз и могут посадить. Тётя Лиза испугалась, и картину убрали.

Кроме картины нашу комнату, где стоял стол со стульями, горка и бабушкина кровать, украшали два бумажных конуса. Один конус был чёрного цвета и являл собой радио. Уж как мы его с бабушкой любили и слушались! Когда потом все мальчишки уехали учиться к родителям, мы остались с ней одни, и каждый вечер слушали трансляции из колонного зала Дома союзов или «Театр у микрофона». Эти великие, образовавшие и воспитавшие полстраны программы, должны войти в золотой фонд русской культуры и их нужно описывать отдельно. В общем, у нас был большой культурный друг – чёрное радио.

Мы иногда даже ссорились с бабушкой по поводу театра у микрофона. Она, например, уверяла меня, что главного героя «Ромео и Джульетты» зовут Рамель. Я, гораздо лучше слышавшая, до слёз доказывала, что не Рамель, а Ромео. Но бабушка была непреклонна. Даже после того, как мой папа, сам лично игравший на сцене Ромео, подтвердил ей мою правоту, бабушка поджала губы и сказала, что если бы он не погиб, тогда ещё мог быть Ромео, но раз погиб – значит, Рамель. Папа не стал спорить, потому что этот тип публики он знал прекрасно. Кроме того, он провинился: утром за завтраком ему дали яйцо всмятку, а он, «криворучье», уронил его и весь выкрасился ярким желтком домашней курицы. Пока он его ронял, лицо его выражало такой ужас в стиле древнегреческого театра, какого он, наверное, никогда не сумел бы сыграть на сцене.

С Пашкой, разумеется, этот ужас тоже случился. Мальчишки выдумали игру: бить за завтраком яичком по лбу. Поскольку яйца варились в самоваре и всегда были сварены по-разному, нужно было успеть не дать яйцу вытечь, если оно было жидким.

Ленинградский братец с размаху ляпнул яйцом по честно подставленному Пашкой лбу с такой силой, что ярко-рыжий желток потек так, как будто в яйце их было минимум три. Пока побледневший Пашка вытирался, бабушка, не сумевшая дотянуться ложкой до настоящего виновника, стукнула что было сил по лбу всё того же Пашку, который был под рукой. Тот взревел, за что, на что она, никогда не лазившая в карман за ответом, отчеканила: «Не будешь всем лоб подставлять, дурак».

У мальчишек и Пашки вообще были сложные отношения с яйцами. Корзинка с ними, накопленными на зиму, стояла высоко на старинном платьевом шкафу. Так, чтобы эти дьяволята не могли достать. Когда бабушка ушла в очередь за мукой, пацанам приспичило пойти гулять. Ленинградский Валерка заявил, что выпал первый снег, и следует надеть шарфы. Шарфы были заброшены на тот же шкаф ещё летом, и третий брат, тихий Валя сказал, что им шарфов не достать. Но решительный Паша, не спросясь и как всегда фасоня, подпрыгнул, схватил шарф, и вся корзина бухнулась на несчастных братьев. Как раз в то время, когда в комнату вошла бабушка. Она не стала никого ругать. Села в огромную яичницу и зарыдала.

Другим конусом, стилистически поддерживающим радио, был бумажный абажур, сделанный из газеты. Под этим облюбованным мухами прообразом дизайна мы ели, делали уроки, играли в лото и домино. Стол и абажур был доминантой нашей главной комнаты.

Заветной мечтой всех было забраться на чердак. Там в пыльном мареве, рассеченном пробивавшимися сквозь щели узкими полосами солнечного света, лежали старые книги, письма, чемоданы и другие странные и заманчивые вещи, трогать которые строго запрещалось. Но главным сокровищем чердака были люстры.

Их было две. Одна хрустальная с подвесками, звенящими от каждого неосторожного движения, другая в виде стеклянного шара голубого цвета, расписанная цветами и китайскими драконами.

Мы начали мародерскую акцию с малого: мальчишки поснимали хрустальные подвески, рассовали их по карманам и начали раздавать друзьям на улице. Предварительно мы консультировали их, что, если посмотреть сквозь прямоугольничек на солнце, в нём появится радуга. Все охотно брали «хрусталик» и уважали нас целую неделю.

Когда мы залезли за следующей партией, Пашка задел своей сумасшедшей гогеновской башкой за голубой шар и отбил от него здоровенный кусок. Мы замерли в ужасе. Потом Валерка из Ленинграда как самый рассудительный и старший сказал: «Наташка, бабушке говорить про лампу будешь ты. Ты самая маленькая, тебя она не убьёт. А нас любого может замочить. Иди, не реви и не спорь».

Мы спустились во двор. Там бабушка, надев вынутую из сундука по случаю похолодания шляпу с вуалью из черной сетки, одетая, как всегда, в голубой халат с белым воротничком, щипала курицу. Решила нас побаловать и сварить куриный суп.

Я подошла, трясясь от страха, и встала напротив. «Чего тебе, коза», – спросила она. Но, посмотрев на меня, куру щипать перестала. «Чего вы наделали? Что Пашка сделал?» «Шар со змеями разбили», – выдавила я. Стало так тихо, что слышно было, как упала капелька крови из куриного горла и как сопели мальчишки, подсматривающие за нами из-за угла сарая. Бабушка подумала и сказала в сторону их засады: «Не разбили, а разбил. Ну и слава богу». И снова принялась за дело.

И тогда, и потом, когда уже выросли, встречаясь, мы пыталась понять, почему бабушка, пославшая накануне того же Пашку ночью с фонариком искать 20 копеек, которые он потерял на дороге, никак не наказала нас за люстру. Почему вообще эти экзотические предметы качались в чердачной пыли, а мы сидели под бумажным абажуром. Со временем появилась версия о том, что бабушка, как и все остальные плёсские жители, боялась этих красивых элементов ушедшего быта, как знаков своей прошлой мещанской, не пролетарской жизни. Тем более что наши друзья по детству рассказали нам, что и у них на чердаках висят красивые люстры, но в комнаты их почему-то не пускают.

Кроме того, бабушки рассказали, что во времена Октябрьского переворота по Плёсу ходили революционные тройки из числа местных же жителей и собирали в пользу то ли республики, то ли голодающих Поволжья серебряные ложки и прочие ценные предметы.

В общем, разбили, и славу богу.

Этот приговор был подтверждён нашей бабушкой и её подружкой, когда они три дня спустя пили чай со свежим сливовым вареньем. Подружка пришла к бабушке, чтобы поболтать и вернуть ей несколько хрустальных подвесок, которые она отобрала у своих внучат.

Короткая ссылка на новость: http://pliosvestnik.ru/~QkDyw

Возврат к списку

Комментарии (0)


Чтобы оставить комментарий вам необходимо авторизоваться

Свежий номер в PDF

Плёсский вестник №106

Загрузить...

Наши колумнисты



Уравнение с двумя неизвестными

Как украли картины Левитана — наш комикс.




Предыдущие выпуски